Главная страница Книга отзывов Ссылки на сайты близкой тематики Обо мне e-mail

Евтушенко Евгений Александрович (1932-2017)

В.Н. Орлов
     Поэт, прозаик, публицист, известен не только в России, но и во многих странах мира. Можно сказать, классиком отечественной поэзии в сознании многих он стал ещё при жизни. В литературе с конца 1940-х годов, первая книга стихов "Разведчики грядущего" вышла в 1952 г. Самую настоящую славу Е. Евтушенко принесла так называемая хрущёвская оттепель. Войдя в литературную жизнь, он до конца своих дней как поэт не угасал, был неизменно активен даже в преклонные годы, и даже когда был неизлечимо болен. За десятилетия творческой жизни вышло огромное колличество его поэтических книг. Его поэмы и известные стихи в рамках краткой статьи невозможно перечислить. Многие его стихи были положены на музыку ("А снег идёт", "А снег повалится", "Нас в набитых трамваях болтает", "Серёжка ольховая"...). Выступал также как прозаик (романы "Ягодные места". 1982; "Не умирай прежде смерти", 1993; повести "Мы стараемся сильнее", 1967; "Ардабиола", 1981), публицист, автор воспоминаний ("Волчий паспорт", 1998); "Шести-десантник, 2006), сценарист, актёр. Как кинорежиссёр поставил фильмы "Детский сад" (1983) и "Похороны Сталина" (1990). Явился составителем знаменитой антологии "Строфы века" (1995). С начала 1990-х годов жил и работал в США, но ни на день не прерывал связи с родиной, жил, можно сказать, на две страны, и настолько присутствовал в России, что не было ощущения, что он где-то за океаном.
      Скончался Е.А. Евтушенко 1 апреля 2017 года в США, согласно завещанию похоронен на Переделкинском кладбище в Москве. Похороны состоялись 11 апреля 2017 г.

фото Д, 30 апреля 2018 г.
фото Д, 12 апреля 2017 г.

фото Д, 12 апреля 2017 г.

фото Д, 12 апреля 2017 г. снимок с могилы Виктора Бокова

Стихи Евгения Евтушенко



               ***

Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.
И он
    не с теми ходит где-то
и тоже понимает это,
и наш раздор необъясним,
и оба мучаемся с ним.
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладёт
и у другой меня крадёт.
А той -
        скажите, бога ради,
кому на плечи руки класть?
Та,
   у которой я украден,
в отместку тоже станет красть.
Не сразу этим же ответит,
а будет жить с собой в борьбе
и неосознанно наметит
кого-то дальнего себе.
О, сколько нервных
                  и недужных,
ненужных связей,
                дружб ненужных!
Во мне уже осатанённость!
О, кто-нибудь,
              приди,
                    нарушь
чужих людей
           соединённость
и разобщённость
               близких душ!



             ***
  
А снег идёт, а снег идёт,
И всё вокруг чего-то ждёт...
Под этот снег, под тихий снег,
Хочу сказать при всех:

"Мой самый главный человек,
Взгляни со мной на этот снег -
Он чист, как то, о чём молчу,
О чём сказать хочу".

Кто мне любовь мою принёс?
Наверно, добрый Дед Мороз.
Когда в окно с тобой смотрю,
Я снег благодарю.

А снег идёт, а снег идёт,
И всё мерцает и плывёт.
За то, что ты в моей судьбе,
Спасибо, снег, тебе.



         ***

Хотят ли русские войны?
Спросите вы у тишины
над ширью пашен и полей
и у берез и тополей.
Спросите вы у тех солдат,
что под березами лежат,
и пусть вам скажут их сыны,
хотят ли русские войны.

Не только за свою страну
солдаты гибли в ту войну,
а чтобы люди всей земли
спокойно видеть сны могли.
Под шелест листьев и афиш
ты спишь, Нью-Йорк, ты спишь, Париж.
Пусть вам ответят ваши сны,
хотят ли русские войны.

Да, мы умеем воевать,
но не хотим, чтобы опять
солдаты падали в бою
на землю грустную свою.
Спросите вы у матерей,
спросите у жены моей,
и вы тогда понять должны,
хотят ли русские войны.



               ***

   Не исчезай... Исчезнув из меня,
   развоплотясь, ты из себя исчезнешь,
   себе самой навеки изменя,
   и это будет низшая нечестность.    
    
   Не исчезай...Исчезнуть - так легко.
   Воскреснуть друг для друга невозможно.
   Смерть втягивает слишком глубоко.
   Стать мертвым хоть на миг - неосторожно.
        
   Не исчезай... Забудь про третью тень.
   В любви есть только двое. Третьих нету.
   Чисты мы будем в Судный день,
   когда нас трубы призовут к ответу.
        
   Не исчезай...Мы искупили грех.
   Мы оба неподсудны, невозбраннны.
   Достойны мы с тобой прощенья тех,
   кому невольно причинили раны.
        
   Не исчезай... Исчезнуть можно вмиг,
   но как нам после встретиться в столетьях?
   Возможен ли на свете твой двойник
   и мой двойник? Лишь только в наших детях.
        
   Не исчезай. Дай мне свою ладонь.
   На ней написан я - я в это верю.
   Тем и страшна последняя любовь,
   что это не любовь, а страх потери.



            ***

А снег повалится, повалится.
и я прочту в его канве,
что моя молодость повадится
опять заглядывать ко мне.

И поведёт куда-то за руку,
на чьи-то тени и шаги,
и вовлечёт в старинный заговор
огней, деревьев и пурги.

И мне покажется, покажется
по Сретенкам и Моховым,
что молод не был я пока ещё,
а только буду молодым.

И ночь завертится, завертится
и, как в воронку, втянет в грех,
и моя молодость завесится
со мною снегом ото всех.

Но, сразу ставшая накрашенной
при беспристрастном свете дня,
цыганкой, мною наигравшейся,
оставит молодость меня.

Начну я жизнь переиначивать,
свою наивность застыжу
и сам себя, как пса бродячего,
на цепь угрюмо посажу.

Но снег повалится, повалится,
закружит всё веретеном,
и моя молодость появится
опять цыганкой под окном.

А снег повалится, повалится,
и цепи я перегрызу,
и жизнь, как снежный ком, покатится
к сапожкам чьим-то там, внизу.



              ***

Есть пустота от смерти чувств
и от потери горизонта,
когда глядишь на горе сонно
и сонно радостям ты чужд.
Но есть иная пустота.
Нет ничего ее священней.
В ней столько звуков и свечений.
В ней глубина и высота.

Мне хорошо, что я в Крыму
живу, себя от дел отринув,
в несуетящемся кругу,
кругу приливов и отливов.

Мне хорошо, что я ловлю
на сизый дым похожий вереск,
и хорошо, что ты не веришь,
как сильно я тебя люблю.

Иду я в горы далеко,
один в горах срываю груши,
но мне от этого не грустно,—
вернее, грустно, но легко.

Срываю розовый кизил
с такой мальчишескостью жадной!
Вот он по горлу заскользил —
продолговатый и прохладный.

Лежу в каком-то шалаше,
а на душе так пусто-пусто,
и только внутреннего пульса
биенье слышится в душе.

О, как над всею суетой
блаженна сладость напоенья
спокойной светлой пустотой —
предшественницей наполненья!


             ***

Бессердечность к себе -
                        это тоже увечность.
Не пора ли тебе отдохнуть?
Прояви наконец сам к себе человечность -
сам с собою побудь.
Успокойся.
          В хорошие книжки заройся.
Не стремись никому ничего доказать.
А того, что тебя позабудут,
                           не бойся.
Всё немедля сказать -
                      как себя наказать.
Успокойся на том,
                 чтобы мудрая тень Карадага,
пережившая столькие времена,
твои долгие ночи с тобой коротала
и Волошина мягкую тень привела.
Если рваться куда-то всю жизнь,
                               можно стать полоумным.
Ты позволь тишине
                 провести не спеша по твоим волосам.
Пусть предстанут в простом освещении лунном
революции,
          войны,
                искусство,
                          ты сам.
И прекрасна усталость,
                      похожая на умиранье, -
потому что от подлинной смерти она далека,
и прекрасно пустое бумагомаранье -
потому что ещё не застыла навеки рука.
Горе тоже прекрасно,
                    когда не последнее горе,
и прекрасно, что ты
                   не для пошлого счастья рождён,
и прекрасно
           какое-то полусолёное море,
разбавленное дождём...
Есть в желаньях опасность
                         смертельного пережеланья.
Хорошо ничего не желать,
                        хоть на время спешить отложив.
И тоска хороша -
                 это всё-таки переживанье.
Одиночество - чудо.
                   Оно означает - ты жив.



           ***

Я что-то часто замечаю,
к чьему-то, видно, торжеству,
что я рассыпанно мечтаю,
что я растрёпанно живу.
Среди совсем нестрашных с виду
полужеланий, получувств
щемит:
      неужто я не выйду,
неужто я не получусь?
Меня тревожит встреч напрасность,
что и ни сердцу, ни уму,
и та не праздничность, а праздность,
в моём гостящая дому,
и недоверье к многим книжкам,
и в настроеньях разнобой,
и подозрительное слишком
неупоение собой.

Со всем, чем раньше жил, порву я.
Забуду разную беду.
На землю тёплую, парную,
раскинув руки, упаду.
О те, кто наше поколенье!
Мы лишь ступень, а не nopoг.
Мы лишь вступленье во вступленье,
к прологу новому пролог.
Тревоги наши вместе сложим.
Себе расскажем и другим,
какими быть уже не можем,
какими быть уже хотим.
Жалеть не будем об утрате,
самодовольство разлюбя...
Завязывается
            характер
с тревоги первой за себя.



                  ***

Не в первый раз и не в последний раз
страдаешь ты... Уймись, займись трудами,
и ты поверь - не лучше прочих рабств
быть в рабстве и у собственных страданий.

Не в первый раз и не в последний раз
ты так несправедливо был обижен.
Но что ты в саможалости погряз?
Ведь только унижающий - унижен.

Безнравственно страданье напоказ -
на это наложи запрет строжайший.
Не в первый раз и не в последний раз
страдаешь ты...
               Так что же ты страдаешь?



              НЕЖНОСТЬ

Разве же можно,
               чтоб всё это длилось?
Это какая-то несправедливость...
Где и когда это сделалось модным:
"Живым - равнодушье,
                    внимание - мёртвым?"
Люди сутулятся,
               выпивают.
Люди один за другим
                   выбывают,
и произносятся
              для истории
нежные речи о них -
                    в крематории...
Что Маяковского жизни лишило?
Что револьвер ему в руки вложило?
Ему бы -
         при всём его голосе,
                             внешности -
дать бы при жизни
                 хоть чуточку нежности.
Люди живые -
             они утруждают.
Нежностью
         только за смерть награждают.




            СТАРЫЙ ДРУГ

Мне снится старый друг,
                       который стал врагом,
но снится не врагом,
                    а тем же самым другом.
Со мною нет его,
                но он теперь кругом,
и голова идёт
             от сновидений кругом.
Мне снится старый друг,
                       крик-исповедь у стен
на лестнице такой,
                  где чёрт сломает ногу,
и ненависть его,
                но не ко мне, а к тем,
кто были нам враги
                  и будут, слава Богу.
Мне снится старый друг,
                       как первая любовь,
которая вовек
             уже невозвратима.
Мы ставили на риск,
                   мы ставили на бой,
и мы теперь враги -
                    два бывших побратима.
Мне снится старый друг,
                       как снится плеск знамён
солдатам, что войну
                   закончили убого.
Я без него - не я,
                  он без меня - не он,
и если мы враги,
                уже не та эпоха.
Мне снится старый друг.
                       Он, как и я, дурак.
Кто прав, кто виноват,
                      я выяснять не стану.
Что новые друзья?
                 Уж лучше старый враг.
Враг может новым быть,
                      а друг - он только старый...


            
                ***

   Мы перед чувствами немеем,
   мы их привыкли умерять,
   и жить еще мы не умеем,
   и не умеем умирать.
  
   Но, избегая вырождений,
   нельзя с мерзавцами дружить,
   как будто входим в дом враждебный,
   где выстрел надо совершить.
  
   Так что ж, стрелять по цели -- или
   чтоб чаю нам преподнесли,
   чтоб мы заряд не разрядили,
   а наследили и ушли?
  
   И там найти, глотая воздух,
   для оправдания пример
   и, оглянувшись, бросить в воду
   невыстреливший пистолет.


 

                    ***

Качался старый дом, в хорал слогая скрипы,
и нас, как отпевал, отскрипывал хорал.
Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытно
в нём умирала ты и я в нём умирал.

"Постойте умирать!" - звучало в ржанье с луга,
в протяжном вое псов и в сосенной волшбе,
но умирали мы навеки друг для друга,
а это всё равно что умирать вообще.

А как хотелось жить! По соснам дятел чокал,
и бегал ёж ручной в усадебных грибах,
и ночь плыла, как пёс, косматый, мокрый, чёрный,
кувшинкою речной держа звезду в зубах.

Дышала мгла в окно малиною сырою,
а за моей спиной - всё видела спина! -
с платоновскою Фро, как с найденной сестрою,
измученная мной, любимая спала.

Я думал о тупом несовершенстве браков,
о подлости всех нас - предателей, врунов:
ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,
и я тебя губил, как столько же врагов.

Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,
насмешки над людьми горьки и солоны.
Но кто же, как не мы, любимых превращаем
в таких, каких любить уже не в силах мы?

Какая же цена ораторскому жару,
когда, расшвырян вдрызг по сценам и клише,
хотел я счастье дать всему земному шару,
а дать его не смог - одной живой душе?!

Да, умирали мы, но что-то мне мешало
уверовать в твоё, в моё небытиё.
Любовь ещё была. Любовь ещё дышала
на зеркальце в руках у слабых уст её.

Качался старый дом, скрипел среди крапивы
и выдержку свою нам предлагал взаймы.
В нём умирали мы, но были ещё живы.
Ещё любили мы, и, значит, были мы.

Когда-нибудь потом (не дай мне бог, не дай мне!),
когда я разлюблю, когда и впрямь умру,
то будет плоть моя, ехидничая втайне,
"Ты жив!" мне по ночам нашёптывать в жару.

Но в суете страстей, печально поздний умник,
внезапно я пойму, что голос плоти лжив,
и так себе скажу: "Я разлюбил. Я умер.
Когда-то я любил. Когда-то я был жив".


Страница создана 2 и 12 апреля 2014 г. (2452)  


сайт Могилы ушедших поэтов
       Если вы не видите алфавитного указателя